Степка дождался, пока на дворе совсем ободнело, и вышел из дому. Была
самая пора чернотропа, и грязь на дороге, словно заваренная кипятком,
хваталась крепко за сапоги. Пролитый дождями березняк, нагой и неуютный,
казалось, насквозь продрог. На черных завязанных впрок почках копились
капли неласковой воды. Когда Степка, чтобы сбить грязь, заходил на
обочину, капли с потревоженных ветвей сыпались на шею, лицо, уши и
обжигали как искры. Степка ругался, утягивал голову в поднятый воротник
своего бушлата, выходил на дорогу и упрямо месил грязь. Дождя не было. Не было его и утром, но все набухло и дышало сыростью:
и земля, и воздух, и березы, и гнилые валежины, и Степкины сапоги с
суконной фуражкой. За всю дорогу до переезда его обогнала одна
единственная подвода. Маленькой, коротконогой лошадкой, заляпанной
грязью до ушей, правил вроде знакомый мужичишко, в зимней шапке с
кожаным верхом и незавязанными наушниками. — Садись, служба,— кивнул он рядом с собой на телегу и, качнувшись из
стороны в сторону, подвинулся к головке. Степка совсем уж хотел
прыгнуть на телегу, но вдруг подумал, что от сырых досок промокнут штаны
и сидеть будет холодно, махнул рукой. Возница, видимо, понял Степку,
улыбнулся зубастым ртом и наотмашь хлестнул мокрыми свившимися вожжами
лошадь: та засеменила ногами, затопталась по грязи, и телега прибавила
ходу. Мужичишко больше ни разу не оглянулся, махая и махая тяжелыми
вожжами. «Баламут,— осердился Степка,— самого-то бы по такой грязи запрячь, зубоскала, да в зубы, да в зубы». За оврагом дорога раздвоилась, и Степка взял правым мало наезженным
свертком. О затверделую колею обтер сапоги, сучком сковырнул туго
сбившуюся грязь на каблуках, и налегке зашагал: «Нюрку увидеть бы. А
Дальше? Лешак его знает, что дальше. Сказал бы ей: так мол и так...
Словом по слову — кулачищем по столу... Скажет: зачем пришел? Мало ли
зачем?» У переезда через железную дорогу Степка подобрал оброненный с воза
клок соломы, положил его на старую, выкинутую шпалу и сел. По ту сторону
насыпи, где-то в лесочке, со скрипом — так же еще скрипит прихваченный
инеем вилок капусты — кричали гуси, чуя близкий зазимок. «Глупая птица,—
подумал Степка, подтягивая и вновь осаживая гармошкой голенища сапог.—
Небось тянет в теплые края, а не улетит: нажировала. Жадная птица —
только и годна башкой на полено... Скажет, в письмах-то что обидные
слова писал. А теперь сам пришел. Кто звал?..» Дальше Степкина мысль не могла пробиться. Ему становилось стыдно и
обидно за себя — ни в чем не было его вины, а шел как виноватый и
отвечать на ее вопросы не знал как. Где-то, невидимый, прогудел паровоз. «Любо ведь, когда мимо-то
пролетает такая махина,— благодушно подумал Степка.— Сам бы улетел с
нею. Да все, видать, отлетался. Дома теперь. Ша. А с Нюркой-то слово по
слову — всем богатством по столу». Поезд был пассажирский и мчался быстро, мягко припадая на стыках рельсов. Степка стоял на шпале и махал рукой, кричал: — Привет там моей Нюрке! Дым, оставшийся от поезда, тоже был вроде сырой, потому что грязные
клочья его быстро упали в придорожный березняк. Степка поднялся на
насыпь, неуклюже размахивая руками, прошел десяток шагов по рельсу,
поскользнулся и чуть-чуть не упал. Потом частил по шпалам в ту сторону,
куда умчался поезд. «Язви тебя, неуж нельзя было шпалы-то положить
пошире, под ногу. Как спутанный». Он переходил на бровку, но тогда ему
казалось, что его кто-то спихивает с насыпи под откос. «Пока я служил,
мать денег припасла... телушку бы завели в зиму. На платье вот тебе...» —
подумал Степка и при этой мысли потрогал тугой карман бушлата, ему
захотелось немедленно еще раз полюбоваться темно-зеленым шелковистым
материалом, но вспомнил, как неловко запихивал его в карман, и не стал
трогать. За лесочком Степка догнал путеобходчика, который неторопливо шел по
шпалам, натянув на голову острый колпак грязного дождевика. За спиной у
него на веревке висел большой гаечный ключ, а на плече лежал длиннорылый
молоток. Шагов десяток отделяло уж их, когда путеобходчик опустился на
колени и, низко склонившись над рельсом, стал рассматривать что-то. — Здорово, папаша, — сказал Степка, поравнявшись. — Здорово, сынок.— Путеобходчик поднялся, молодой, розовощекий, сверху вниз поглядел на Степку.— Откуда бог дал? — С казенной-то части ты — старик стариком. Ничего себе папаша. Ха-ха. — Ты что такой? — Какой? — Не мазаный, сухой. Улыбаешься? — Смешинку проглотил. — Оно и видно, со смешинкой сделан. С поезда, что ли, упал? — В казарму иду. В гости. — Кому же такое счастье привалит? — К Нюрке Лихановской. — А кто ты ей? — Брат,— соврал Степка. — Брат, с каким спят? — А ты откуда знаешь? — Да я тоже немного сродни ей. — Двоюродное прясло из ее огорода? — Навроде... Какой-то все письма писал ей. Она рвала их, а его называла подсвинком. Не ты? Степка смолчал, соображая, что, наверное, его все-таки Нюрка называла
подсвинком за любовь его ко всякой скотине. Путеец понял Степкино
замешательство, ехидно улыбнулся: — Зазря ты, парничок, сапоги топчешь. Степка остановился, поднял отяжелевшие от злости глаза на путейца и, неприятно почувствовав свои сохнущие губы, сказал: — Солдаты зря сапог не носят. Зазря высказался. — Ух ты сапог,— едко выговорил путеец.
— Я ведь не погляжу, что ты весь железом обвешан... Уже далеко ушел Степка, а все думал и все не понимал, как он набрался
смелости угрожать такому верзиле. Казарма со времен земли на всю округу
славится драчунами — народ все пришлый, отпетый. «Окалечат — вот тебе и
Нюркин брат...» Настроение у Степки пало. «Не надо уж было ходить, —
затосковал он. —Прошлогодний снег вспомнил. Дурак ты, Степка, круглый
дурак». Материал взят с сайта Нечаянное счастье-1
|
